Когда время сжалось до суток: падение Робеспьера

Один день может вместить целую вечность.

Один город — всю человеческую страсть.

И Париж, как зеркало времени, хранит оба этих секрета.

Бывают дни, которые кажутся больше, чем просто календарной датой. Они живут, как отдельный роман или пьеса, а происходящее сжимается в одну-единственную сцену. Таким стал 9 термидора (27 июля 1794 года) — день падения Максимилиана Робеспьера. Одни историки называют его финалом Французской революции, другие — началом ее новой главы, но все сходятся в одном: именно тогда Париж оказался на краю, и каждая минута напоминала о том, что судьбы целой страны решаются здесь и сейчас.

Этой теме посвящена книга британского историка Колина Джонса «Падение Робеспьера. 24 часа в Париже времен Великой французской революции», выпущенной в мае 2025 года издательством «Альпина Нон-фикшн». Мы пообщались с доктором исторических наук Александром Чудиновым и кандидатом исторических наук Дарьей Зайцевой, которая стала научным консультантом этой книги.

Мы слушали их так, будто сидели в маленьком парижском кафе: чашки горячего чая, тихий свет лампы, за окном шум большого города. И казалось, что сам Париж дышит вместе с нами, возвращая в тот самый день, когда история слилась с дыханием улиц, несмотря на то, что мы находились в Москве.

Термидор: конец или начало?

Что же произошло тогда? Революция к лету 1794 года переживала внутренний кризис: усталость от террора, недоверие к лидерам, напряжение в обществе. Свержение Робеспьера можно рассматривать не только как падение диктатора, но и как попытку французов вернуть себе дыхание, освободиться от страха. Но можно увидеть и другое: термидорианский переворот как перелом. Франция от революционного романтизма переходила к прагматике — к поиску равновесия между свободой и порядком. Так дискуссия превращалась в игру оттенков. Для одних — трагическая развязка великого спектакля, для других — начало новой, куда более сложной пьесы.

24 часа как сон

В книге Колина Джонса особенно ярко чувствуется сжатое дыхание времени. Всего лишь сутки. 24 часа, когда Париж жил тревогой, ожиданием и предчувствием.

Представьте: утро на набережной Сены. Камни еще влажные от ночного дождя, в воздухе запах свежего хлеба, дыма и типографской краски с горячих газет. На мостах торговцы раскладывают свои товары, а где-то на другом берегу уже звучат первые крики — новости разносятся быстрее шагов. Днем Конвент гудит, как раскаленный улей. Слова депутатов летят через зал, как искры, и кажется, что каждое может стать последним. Толпы на улицах шумят, женщины на рынках спорят громче обычного, даже звон колоколов звучит острее.

Вечером Париж будто меняет лицо. Свет фонарей дрожит на мокрой мостовой, в трактирах обсуждают заговоры, и каждый взгляд кажется подозрительным. Шепот соседей за тонкой стеной может обернуться доносом.

А ночью город накрывает тревога: шаги патрулей, звон оружия, затаенное дыхание. Луна висит над Сеной, и ее холодный свет делает Париж похожим на декорацию к трагедии, где рассвет решит, кто выживет, а кто уйдет со сцены.

Разве это не сон — тревожный, яркий, почти осязаемый? Париж тех суток был театром, в котором каждый житель стал актером. И, может быть, именно в этом скрыта романтика революции: жизнь сжалась до одной роли, одного выбора, одного шага.

Как Французская революция изменила мир

— Во времена СССР Французская революция была особо популярна — появлялись набережные Робеспьера, марки к его юбилею. Чем это было обусловлено?

Александр Чудинов:

— Когда большевики пришли к власти, они искали способ ее легитимизировать. Опираться на историю России они не могли, на классический марксизм тоже (согласно ему социалистическая революция должна была произойти в самой капиталистически развитой стране, то есть не в России), поэтому черпали вдохновение в историческом опыте, отсылая к практикам революции. Большевики считали, что французы, осудив Людовика XVI, как бы заранее легитимизировали свержение Николая II. А в перестройку у нас к теме Французской революции снова обратились, только теперь для того чтобы советскую власть критиковать. 

Сейчас 1794 год перестал быть идеологически значимым предметом исследования, а потому у историков развязаны руки. Мы освещаем историю революции, опираясь исключительно на источники и ни на кого не оглядываясь. 

— И все же тема Французской революции остается актуальной, ей интересуются все больше молодых людей. Выпускаются книги, мюзиклы. Почему это событие до сих пор популярно?

Дарья Зайцева:

— Оно не только изменило Францию, но и оказало влияние на весь мир, в том числе и Россию. Причем некоторые явления той эпохи актуальны и сегодня. Например, термины «правый» и «левый», террор, права человека, система сдержек и противовесов. Естественно, она привлекает внимание.

Александр Чудинов:

— Для французов революция — основополагающее историческое событие. Он считают, что, благодаря ей, Франция — в цивилизационном плане великая держава прежде всего потому, что  стала родиной демократии. Американцы же считают, что родина демократии — США, и постоянно спорят о том с французами, что очень забавно наблюдать.

«Простые радости были ему чужды»

— Что нового книга Колина Джонса рассказала о Робеспьере?

Дарья Зайцева:

— Хочу отметить, что Колин Джонс — выдающийся историк, специалист по истории Франции. Большая удача, что «Альпина нон-фикшн» перевела его работу на русский язык.

Новаторство подхода Колина Джонса в том, что автор смог рассказать не только о политике, но и о повседневной жизни того времени. Он создал уникальную мозаику, которая позволяет нам сформировать полноценное представление о Париже в 1794 году.

— Сейчас многие романтизируют образ Робеспьера, и есть такое мнение, что пишущие о нем современные литераторы находят у него те черты характера, которых у него в действительности не было. 

Дарья Зайцева:

— Безусловно, Робеспьер — это символ революции, ее олицетворение и очень мифологизированная персона. Есть два полярных образа Робеспьера. Первый — человек, который пытался построить настоящую республику, республику добродетели, очистить ее от врагов народа. Таким его представляют себе «левые» историки и некоторые литераторы. И есть противоположный образ — тирана, монстра. Так его стали трактовать практически сразу после термидорианского переворота. Разумеется, истина где-то посередине. 

Робеспьер был человеком холодным, замкнутым, он практически закрылся в мире своих иллюзий и имел слабое представление о реальной жизни. Кроме того, возникает ощущение, что какие-то простые радости были ему чужды. У него не складывались отношения с женщинами, он завидовал своим более успешным коллегам, и это тоже накладывало отпечаток на его характер.

Александр Чудинов:  

— А еще он был догматиком — человеком, который убежден в своих идеях и готов ради них отправлять людей на смерть. И совсем не потому что ему нравились казни — ничуть, а потому что человеческие жизни для него ничего не значили, были такими же абстракциями, как его фантазии. 

Идея Робеспьера — это безжизненная этическая утопия: общество совершенных, добродетельных людей. Она была вдохновлена теорией Руссо, который считал, что людям для понимания того, что правильно, а что неправильно, достаточно заглянуть в свое сердце и прислушаться к собственному нравственному началу. Робеспьер, считавший сам себя абсолютно добродетельным, мечтал, чтобы такая же добродетель процветала и в государстве. 

Браконьер и егерь

— Почему режим Робеспьера был таким жестоким?

Александр Чудинов:

— Прозвище Робеспьера «Incorruptible» у нас обычно переводят как «Неподкупный». Но в русском языке подкуп — это коррупция, а во французском языке понятие более широкое, имеющее моральную составляющую. «Incorruptible» — это безупречный, абсолютно идеальный человек. Робеспьер себя так воспринимал, считая, что может судить и казнить других.

Школьный друг Робеспьера Камиль Демулен, который был вполне земным человеком и любил свою семью, посягнул на созданный тем образ идеального будущего, предложил свернуть террор и создать Комитет милосердия, чтобы разобраться, кто и за что сидит в тюрьмах. Однако Робеспьер считал, что общество добродетели может быть достигнуто только через террор, и Демулен пошел на гильотину вместе с женой.

— Образ Робеспьера часто сравнивают со Сталиным и Лениным. Есть ли между ними схожесть?

— Нет. Робеспьер — не практик, не человек дела. Гораздо больше он любил говорить. Еще в Учредительном собрании он был единственным депутатом, который не вошел ни в один комитет, чтобы не брать на себя ответственность за конкретные решения. Робеспьер критиковал конституционалистов, а работать с ними не собирался — и две его речи даже опубликовали «правые» издания, которые использовали критику Робеспьером конституционалистов в своих целях.

Он был разрушителем. И Колин Джонс проводит интересную параллель, говоря, что на протяжении всей революции Робеспьер выступал «браконьером», клеймя все и вся, а, придя к власти, стал «егерем», из-за чего почувствовал себя не в своей тарелке. Но затем, борясь против своих оппонентов в Комитете общественного спасения, он фактически отстранился от работы в нем., то есть опять стал «браконьером», и принялся критиковать власть для того, чтобы отправить своих противников на гильотину. А Ленин и Сталин — это все-таки практики, люди дела, которые не боялись брать на себя ответственность за любые принципиальные решения.

Автор: Анастасия Карно.

Фото: Дмитрий Дубинский.