Вы как-то обмолвились, что самостоятельно приняли решение пойти в театральный. Была ли это мечта детства или сиюминутный порыв?

— Никто просто не знал, что я собираюсь поступать в место, связанное с театром. Это получилось случайно, на самом деле. В тот момент я учился в колледже на менеджменте и как раз был в призывном возрасте. Вторая постановка на учет уже случилась, и меня обнадежили, что в следующем году, как только я закончу учебу, меня заберут в армию. Меня такой расклад, естественно, не устраивал. И вот летом, когда никого не было в городе — родители уехали, сестра уехала, то есть все были в отпусках, — я решил, что в любом случае нужно куда-то поступать и… поступил в театральный. Звоню после этого матери:

« -Мам, я поступил!

-Куда ты поступил?

-В театральный.

— А как же социальная работа, менеджмент?

Ты же хотел и в вузе продолжать этим заниматься.

-Нет,все. Я остаюсь здесь. «

Вот так это и произошло.

— Расскажите немного о студенческих годах. Трудно ли давалось обучение, что запомнилось больше всего?

— Это было что-то совершенно новое. В первые годы совсем выворачивали наизнанку. Как и во всех вузах, впрочем. Через пару месяцев я сел и задумался: «Что я здесь делаю? Что вообще происходит? Зачем мы всем этим занимаемся?». Ничего сверхсложного не было, но то в целом был некий другой мир. Сейчас я понимаю, что не смог бы с удовольствием запихнуть в себя какие-то иные знания, тот же менеджмент или бухгалтерию. То есть что-то, связанное с офисной работой, которая тогда казалась чем-то, к чему нужно стремиться. Я рос в небольшом городке, потом мы переехали в Нижний Тагил и лучшее, чем я мог там заниматься, — это сидеть в офисе и зарабатывать деньги. Но оказывается, можно положить жизнь на то, что тебе действительно нравится, и идти куда-то с удовольствием, а не силком себя тащишь со словами: «Господи, когда вечер пятницы?». Ибо, как минимум, выходной день теперь в понедельник, и в голове все уже как-то само собой сместилось. Это действительно нечто иное, то есть профессия как образ жизни. Она как-то вплетается в повседневность, в твои выходные, отпуска. Ты постоянно этим занимаешься, смотришь, слушаешь, наблюдаешь за людьми — кто как себя ведет — что-то для себя отмечаешь. Это особая параллельная дорожка, которая идет в унисон с остальной частью жизни. Маленькая такая, более узко направленная. Что в студенчестве? Каждый год абсолютно отличался от предыдущего материалом и характером занятий. Если в первый в основном были этюды и прочее, то второй год у нас был поделен на современную и классическую драматургию, в третий мы еще немного затронули классику и уже начали ставить дипломные спектакли. Иначе говоря, каждый год мы занимались разными вещами. А сложности все же были. Я два раза пересдавал некоторые дисциплины: мне почему-то не давались религия и философия. Это те предметы, которые я с первого раза вот вообще не сдавал, тот случай, когда вот что-то как-то совсем не идет, но ты головой понимаешь, что необходимо это выучить. Так что временами было действительно тяжко, но потом начались дипломные спектакли… Меня каждый год мама спрашивала, что же я решил: остаться в театре или все же уйти. На протяжении трех лет я отвечал, что не знаю. На четвертом курсе мы уже играли наш первый дипломный спектакль «День рождения кота Леопольда», он был в стиле клоунады. Наш мастер (Владимир Давыдович Вейде) гениально тогда поступил: он отправил всех актеров на Новый год отдыхать, а студенты у него батрачили всю новогоднюю кампанию. Но это так, отступление. Летом я съездил к себе на родину под Самару, и посмотрел там спектакль «Эти свободные бабочки», который в театре нашего мастера шел пятнадцать лет, пусть и с пятилетним перерывом. И по приезду я предложил сделать с курсом эту постановку. Он [мастер] сначала отнекивался, однако потом в сентябре просто пришел и раздал роли. Учите, смотрите, думайте. И вот после премьеры этого спектакля я пришел домой и сказал маме, что точно остаюсь в театре.

— Что оказало на вас наибольшее влияние как на актера?

— Я заинтересовался театром, когда еще в школе посмотрел спектакль «Горе от ума» с Олегом Меньшиковым (фильм-спектакль по комедии А. Грибоедова, в постановке театральной компании «Театральное товарищество 814», 2000 год), и вот тогда у меня это закрепилось в голове. К тому же, у нас в школе еще проходили ежегодные литературные балы для старшеклассников. Мы танцевали танцы девятнадцатого века: польку, мазурку, вальс. Туда все всегда приходили в платьях и костюмах, которые шились специально для данного мероприятия. Ставились какие-то отрывки из классики, и смотрелось это очень красиво, пусть и было «постольку поскольку». Но, пожалуй, именно с «Горя от ума» все и началось, оно произвело наибольшее впечатление и послужило отправной точкой.

 По образованию вы актер драматического театра и кино. Как вы пришли в мир мюзикла?

— У меня очень долго ломался голос, до этого я никогда не пел. Интонировал чистенько иногда, но не пел. Навыка совсем никакого не было. То есть, если кто-то открывает рот, поет фальшиво, но все равно какое-то вибрато в голосе присутствует, потому что человек правильно дышит, — то у меня не было и этого. Но я почему-то очень хотел научиться петь для себя и именно как Честер (Честер Беннингтон, американский рок-музыкант, вокалист группы «Linkin Park»), то бишь орать и скримить. Пытался что-то исполнять, но ничего не получалось, конечно. На первом курсе в начале года было прослушивание на факультативный вокал, я решил пойти на него, но меня не взяли и сказали, что петь мне не нужно. Затем уже на втором курсе я поучаствовал в каком-то общевузовском вокальном конкурсе, причем это было жутко страшно, ведь до этого я никогда не пел на публику. Кажется, я тогда исполнял песню Димы Билана «Это была любовь». Естественно, ничего не занял, и даже записи не осталось. Всех остальных с нашего факультета почему-то сняли, а меня нет: наверное, было слишком плохо. Понятное дело, педагоги со мной, считай, вообще не занимались — не было смысла, ведь курс не музыкальный, зачем тратить на это время и так далее. А потом уже в середине второго курса мне предложили позаниматься с женщиной, которая на нашем факультете преподавала у музыкального курса. Я пришел, она меня послушала, я что-то поделал и после занятия пришел к выводу, что лучше мне и правда не петь, зачем оно надо. Потом я пришел к ней во второй раз — по программе нужно было посещать занятия раз в неделю – потом в третий и вроде даже что-то начало получаться. И в четвертый раз я уже сам пришел к ней во внеурочное время и таким образом начал ходить каждый день. А я ведь когда первый раз еще пришел, честно сказал, что хочу петь как Честер из «Linkin Park», а педагог-то по академическому вокалу (Наталья Владимировна Скороходова). Она сказала, что для начала нам нужно попробовать раздышаться. И в итоге мы буквально сразу сошлись на том, что стали петь не академические вещи, а что-то из популярной музыки и как раз из мюзиклов. Петь мюзиклы было проще, потому что было понятно, о чем поется, хоть для меня в первую очередь важна была техника – я не понимал, как делаются все эти вибрато. Пели «Нотр-Дам» («Notre-Dame de Paris», французский мюзикл по роману В. Гюго «Собор Парижской Богоматери»), у одного из ее студентов я услышал «S.O.S. d’un terrien en detresse» из «Стармании» («Starmania», французская рок-опера), начал на ней распеваться. И вот на третьем курсе я услышал рок-оперу «Моцарт» («Mozart, l’opera rock», французский мюзикл) и начал оттуда учить композиции, на четвертом пел их. Затем я уже выпустился, работал в театре, но еще год ходил к ней заниматься. Мой мастер курса видел, что я пою, и постоянно давал мне петь в детских спектаклях, где музыкальные номера — частое явление. И вот именно в этот год я начал задумываться на предмет того, чтобы попробовать себя именно в музыкальном театре. После второго года моих занятий я взял своего педагога как подстраховку и решился съездить в Театр музыкальной комедии Екатеринбурга. Там меня послушали и сказали, что выпускается курс, который необходимо куда-то пристроить, из них будет формироваться хор, в который меня и взяли. В театрах, особенно репертуарных, есть разделение на хор и солистов. Но я отказался, решив, что в хор не пойду. Затем мы поставили спектакль «Белые ночи» по Достоевскому с Анфисой Ивановой, ученицей Анатолия Праудина, которая и привезла эту постановку к нам в Нижний Тагил. Уже после мы возили его на фестиваль, где его отметили, и пришла критика из Санкт-Петербургского журнала. Тогда мне и предложили пройти прослушивание в питерские театры, если захочу. Я захотел и поехал в Питер. Увидел конкурс в Музыкальный театр «Карамболь», прослушался, и меня взяли. И, к слову, пришел я туда именно с Сальери и его «L’Assasymphonie» (из мюзикла «Mozart, l’opera rock»).

 Существует мнение, что артист так или иначе является заложником одного образа. На ваш взгляд, так ли это?

— Этот образ называется амплуа. Существуют разные подразделения амплуа: романтический герой, социальный, острохарактерный и так далее. Конечно, в мюзиклах в частности, проще давать артистам играть не на сопротивление. То есть, ты просто, грубо говоря, поешь, играешь – не нужно ничего особого из себя изображать. Собственно, за этим в музыкальном театре и проводятся кастинги, специально для выявления таких людей, на которых определенная роль сама по себе гармонично ляжет. Чтобы ты смотрел на человека и сразу было ясно: он, к примеру, Капитан Грей. Я, конечно, извиняюсь, но Ярослав Баярунас не может быть Капитаном Греем просто в силу типажа. А вот выходит Кирилл Гордеев, и мы сразу понимаем, что этот двухметровый исполин — Капитан Грей. Это удобно именно для мюзикловых проектов, а вот в репертуарном театре — хоть типажность все также присутствует — часто дают роли на сопротивление, и мы можем видеть, как разные артисты играют абсолютно противоположные себе характеры. Мне действительно повезло, что сейчас в Москве у меня есть возможность исполнять разные роли. Играл Альфреда («Бал Вампиров», Московский Дворец Молодежи), тут же в этот год был Раскольников («Преступление и наказание», Московский театр мюзикла) – абсолютно противоположный персонаж. Сейчас должен быть Альбер («Монте-Кристо», Московский театр оперетты), он будет уже третьим – статный юноша, у которого все в жизни хорошо – совершенно иной образ. Только что был Даламар («Последнее испытание», RIFgroup), я считаю, что это абсолютно острохарактерный персонаж. Во всяком случае, это то, что от меня требовал режиссер, и я старался этому вектору соответствовать. Мне правда повезло, что у меня есть возможность в проектах как-то по-разному выражаться. Лайт («Тетрадь смерти», продюсерский центр «Пентаграмма») по типажу очень похож на Раскольникова, поэтому я его не выделяю, одно и то женаправление. Еще был Сэм («Привидение», Московский Дворец Молодежи), я правда на зрителя так и не сыграл, но роль сдана — мы репетировали, у нас были прогоны. К слову говоря, Сэм дался мне труднее всего. То был год безумной работы над собой, над своим телом, он мне очень многое дал, я начал ходить в тренажерный зал, к примеру. Люди, которые со мной не близко общаются, отметили, что я после этого изменился. Жалко, что не получилось полноценно сыграть, конечно. Так вот, я считаю, что артисту просто необходимо стараться ломать рамки амплуа, однако мы все равно являемся его заложниками, так что это очень правильное изречение.

— Недавно вы пришли в несколько новых проектов, в том числе в фэнтези-мюзикл «Последнее испытание». Это была ваша инициатива или вас пригласили?

— Чуть больше месяца назад, кажется, проходил стрим с Евгением Егоровым и Еленой Мининой, я его смотрел и подумал: а почему бы мне вот так просто прилюдно не спросить, можно ли как-то попасть к ним в труппу. То есть, понимаете, можно долго сидеть и ждать, что ты такой весь из себя классный, сыграл кого-то три года назад, и сейчас тебя будут везде звать, а можно положиться на фатум и ткнуть пальцем в небо — вдруг в глаз кому-нибудь попадешь. Таким образом, я написал, и что-то где-то, видимо, сработало — уже через два дня мне написала продюсер с предложением сотрудничества. Как-то так это вышло, то есть я попал в проект даже не по чьей-то рекомендации. В этом отношении можно привести элементарный пример: вот сидит за соседнем столом девушка, она тебе понравилась, ты хочешь познакомиться, пообщаться и у тебя есть два варианта: либо ты к ней не подойдешь, либо подойдешь; в первом случае, так или иначе, ответом будет «нет», а во втором уже появляется шанс услышать «да». Понимаете? А почему бы и нет, а вдруг да. И вот тут точно так же.

— Каково вам работать с Русланом Герасименко?

— Как режиссер он крайне терпеливый человек и абсолютно не тиран, не авторитарный. По крайней мере с нами. В принципе, он дает полную волю в поисках, но в тоже время видит некую картину, которую хочет получить в итоге. К тому же, у него есть некая вера в артистов. Репетиции были набегами: по вечерам и по ночам. Где-то я читал в отзывах что-то из разряда: «Ребята так тонко чувствуют друг друга на сцене, будто всю жизнь вместе работали». А на самом деле мы наконец-то встретились на площадке с Сергеем Смолиным за день до спектакля. Приятно, что кому-то кажется, что мы давно вместе работаем. Также забавно читать вещи а-ля: «Вот Даламар Смолина такой классный и статный, а Даламар Казьмина не дотягивает ни по каким параметрам». Это, знаете, вот рисуешь ты зеленым фломастером, а кто-то приходит и говорит: «Нет, этот фломастер не похож на красный, давайте лучше красный». Да, напрямую точно не показано, что должно быть в итоге, и пока наш дуэт выходит довольно размазанным. И вот как тут людям объяснишь, что у меня была режиссерская задача — быть абсолютно не похожим на Сергея Смолина. У нас не было времени на поиски, проще руководствоваться установками, как инструкцией по сборке. Либо ты доверяешь режиссеру, либо нет. Если он сказал, что ты идешь в этом направлении, значит ты идешь в этом направлении. Я пошел в сторону, которую указал режиссер. Теперь уже может пойти кропотливая работа… А может и не пойти, кто знает.

— Получается, два Даламара – это два совершенно разных персонажа?

— Да, они как две половинки одного целого. У меня персонаж должен быть более змеиным и кошкообразным, с голосом более кошачьим. По идее у нас должно отличаться все – и голоса, и пластика. Так или иначе, кто-то из зрителей задумку понимает, кто-то нет. К этому привыкаешь.

— Кому принадлежит идея ввести второго Даламара?

— Не знаю. Не мне.

— Знакомы ли вы с серией книг «Daragonlance»?

— Нет, я не читал книг до того, как столкнулся с проектом. Вообще, на сам проект я обратил внимание, только когда в него начали вводиться Андрей Бирин, Ростислав Колпаков и остальные. Потому что изначально мне это казалось непрофессиональным театром, слишком много всего происходило. Я натыкался на какие-то отрывки, видимо, из гастрольной или самой первой версии, где ансамбль танцевал в черных лосинах и балетных трико. Я думал, может, выпустился курс из университета и вот продолжает играть. Поэтому лично мне это было не особо интересно; люди смотрят, людям нравится – и хорошо. Стало любопытно, когда как раз туда пришли ребята, и я узнал, что был краудфайдинг, который собрал совершенно дикое количество денег. Посмотрел фотографии и как-то уже проникся уважением, что по крайне мере люди горят идеей и сумели преобразить свой проект до профессионального уровня. Понял, что на данный момент это уже какая-то продюсерская история. И вот тогда я ознакомился с кратким содержанием того, что происходит, прочел все огромнейшие статьи в Википедии и везде, где только можно. А мой лучший друг — друг детства — будучи ярым поклонником этой вселенной, устроил мне двухдневный забег по лору мира. То есть, при подготовке к спектаклю с книгами я знаком не был, но углублялся в отельные элементы истории: читал про персонажей, их характеры, про происходящие события и так далее. Как-то так.

 Будь вы на месте Рейстлина, какой выбор бы сделали?

— Конечно же, власть над миром я бы выбрал. Неожиданно, да?

— Нет, даже очень ожидаемо. Еще одним новым проектом для вас стал «Монте-Кристо» в Московской оперетте. Хотели бы вы сыграть в похожей постановке в Театре музыкальной комедии Санкт-Петербурга?

— Да, очень хотел бы сыграть в Музкоме в «Графе Монте-Кристо». Поскольку там музыка Фрэнка Уайлдхорна, а мы еще с Гордеевым на летней веранде говорили: «Уайлдхорн, сбрось нам ноты!». Великий композитор, очень люблю его. Его почерк всегда угадывается, все его мюзиклы похожи по музыке. Та же самая «Тетрадь смерти» как бы является квинтэссенцией всех его мелодий. Так что как минимум из-за музыки я бы очень хотел там сыграть.

— Кого именно?

— Если не заморачиваться со своим амплуа, то Альбера. Зачем идти против паровоза?

— Что бы вы сделали на месте Альбера: стали бы отстаивать честь отца или остались бы с Валентиной?

— Мне кажется, в мюзикле достаточно ясно демонстрируется реакция Альбера на происходящее. Конечно, честь семьи это весомо, и, отказываясь защищать ее, ты становишься предателем, но знаете, есть такое выражение про супругов с позиции женщины: «Если весь мир обернется против моего мужа и пойдет на него войной, то я буду стоять рядом с ним и подавать ему патроны», и в данном случае про отца и сына я бы так сказать не смог. Наверное, я бы поступил как Альбер. То есть, у тебя все было хорошо, и вдруг неожиданно твоя жизнь рушиться. К тому же, в то время все очень трепетно относились к сплетням и к своей личной чести, в том числе. А тут выходит так, что из-за отца на тебя падает тень указывающего перста общества. Я бы не отстаивал честь отца, а остался бы с Валентиной, вот так.

— По вашему мнению, любил ли Альбер Валентину или это была просто детская привязанность ввиду того, что их заставили быть вместе?

— Точно не просто привязанность. Это тот случай, когда рождаются дети, и им сразу говорят: «Вы будете мужем и женой». Они с этой мыслью растут и понимают, что есть друг у друга. Сейчас в постановке режиссер дает нам некие задания, в том числе мы копались во всей этой предыстории. Альбер и Валентина — это люди, у которых все в жизни хорошо. У них есть любовь, деньги, уважение, да и в целом жизнь у них расписана. Этакая золотая молодежь, но не избалованная. Они очень честолюбивы и, в детстве будучи просто друзьями, уже в неком переходном возрасте действительно влюбились друг в друга. Поэтому я считаю, что между ними есть глубокая химия.

 Как вы относитесь к философии Родиона Раскольникова и Ягами Лайта?

— Как минимум из-за того, что я их играю, я обязан для себя оправдывать все их действия. И вместе с тем происходит некое касание струн твоей души — ты проникаешься их идеями. Эти персонажи просто неразрывно связаны со мной. Быть может, меня и по кастингу взяли именно из-за того, что это во мне есть. Я их оправдываю, серьезно. Отчасти это что-то похожее на синдром отличника, которого задирали когда-то в школе, как меня, например. То же самое. Затем в какой-то момент это выливается в чувство справедливости. Оно очень обострено в подростковом возрасте, а сейчас тебе легче к этому обращаться, вспоминая, как ты себя чувствовал двенадцать лет назад. Просто добро и зло в современном мире понятия крайне относительные, так что я просто понимаю и принимаю действия моих героев.

— Откуда вы черпаете вдохновение и силы для работы?

— Это образ жизни, ты не задумываешься над этим. Ибо если опустить руки, то нужно менять профессию. Как кто-то встает по утрам, идет на завод и точит детали, точно также ты встаешь и понимаешь, что тебе необходимо быть вдохновленным. Я верю в человеческую энергию, и для меня очень важна эмоциональная составляющая. Я стараюсь быть здесь и сейчас, не только на сцене, но и в жизни, чтобы та самая внутренняя эмоция не угасала. Потому что иногда бывает такое, что ты разговариваешь, куда-то идешь — но внутри все слишком спокойно. Какое-то такое умиротворяющее спокойствие живет в тебе, и это не всегда хорошо. Я стараюсь, грубо говоря, в каждую вторую секунду часа как-то себя будоражить. Иными словами, первую половину времени я регенерирую энергию, а вторую ее использую. И эта энергия не обязательно должна быть фонтанирующей, я просто люблю получать удовольствие от происходящего. Мне очень важно хорошее настроение, потому что, понятное дело, оно иногда может стать плохим — всякое в жизни бывает – и это моментально высасывает из меня энергию. Когда некий негатив происходит в жизни, я стараюсь его от себя отметать. Поскольку концентрация на нем быстро лишает меня этого внутреннего заряда. Еще я стараюсь искать какие-то моменты, чтобы его (заряд) сохранять. А спектакли — это тот случай, когда ты выходишь на сцену, и мало того, что должен задействовать все три круга внимания — слышать и видеть даже спиной — еще необходимо перебросить эмоции через рампу. Потому что ты можешь чувствовать все что угодно, у тебя внутри может быть вулкан, а зритель на первом ряду этого даже не заметит. В институте часто такое бывало: мастер требует эмоционально прийти в определенную точку, ты уверен, что выполнил задачу, когда как окружающие этого не видят. Есть некая грань, которую нужно найти между эмоциональностью и тем, чтобы эти эмоции передались зрителю. Как говорила мой педагог по вокалу: «Если человек поет или играет на сцене, он является неким проводником между зрителем и тем, что дано свыше или заложено автором. Он как призма, через которую этот луч мысли преломляется и попадает на зрителя, доносится ему в голову. Иначе он может преломиться куда-то не туда, пропасть или просто не дойти». Вот поэтому я черпаю свое вдохновение в действительности, окружающей нас.

— В каком иностранном мюзикле вы хотели бы сыграть?

— В «Моцарте», в немецкой и французской версиях («Mozart!» и «Mozart, l’opéra rock»). Во французской я бы предпочёл играть и Моцарта, и Сальери одновременно — сегодня один, завтра другой, а в немецкой — Моцарта. В «Элизабет» («Elisabeth») Рудольфа. Дер Тода нет смысла играть, это опять же будет против природы. Хотя, он мне близок… Но, как говорил Гордеев, должны быть некие «фактурные качества». Впрочем, тот же Ким Чжун Су спокойно играл Дер Тода в Корее, и все было хорошо и красиво. Почему нет, такая вот версия тоже есть. Также я бы очень хотел сыграть за границей Альфреда («Tanz der Vampire»). На немецком языке, например, пока еще есть такая возможность. Очень хочу сыграть в «Иисус Христос – суперзвезда» («Jesus Christ Superstar») Иуду, мне в принципе кажется, что играть в этой рок-опере невероятно круто. В «Шреке» («Shrek The Musical») хотел бы сыграть Осла и Пиноккио. Еще Александра Гамильтона («Hamilton») было бы здорово сыграть, да. Причем чисто его и никого другого.

— Вам довелось исполнять роль Финеаса Барнума/Величайшего Шоумена в шоу «Broadway Dreams». Как вам образ?

— Я вообще пошел на тот кастинг, потому что очень сыграть Эвана Хэнсена (американский мюзикл «Dear Evan Hansen»). Я и пришел туда с песней из этого мюзикла. В результате мне сказали, что я понравился иностранной команде, и они очень хотели бы видеть меня в шоу. И по итогу мне сообщили, что я буду петь «Величайшего шоумена» («The Greatest Showman»). К сожалению, на тот момент я не смотрел сам фильм, только какие-то отрывки. Но, с другой стороны, я понимаю, что даже если бы я посмотрел его до «Broadway Dreams», ничего бы не изменилось. Я бы все равно все сделал точно также, как сделал, потому что у нас была конкретная режиссерская концепция. Там просто четко был выстроен ансамбль, плюс я, плюс педагоги – все бродвейские артисты — которые с нами пели. Это был очень крутой опыт на самом деле, работа меня удовлетворила, запись с третьего шоу приятно пересматривать. У нас было около недели на подготовку, параллельно еще шли спектакли. Помнится, я учил этот трек, когда ехал из Питера в Москву, почему-то. Как-то это все было и классно, и странно. В первую очередь, потому что я очень хотел спеть Эвана, а его отдали детям. Тем более, в бродвейской версии актеру, который его играет, как раз в районе двадцати восьми лет. Он выглядит как, грубо говоря, ученик старшей школы, может быть, колледжа, то есть он далеко не мальчик. Такая история.

— Вам близок характер Эвана?

— В таких образах всегда интересно покопаться. Интересно что-то поискать. Ведь история в мюзикле шоковая. Конечно, очень хотелось бы поиграть, к тому же музыкальный материал еще очень классный. Кстати, есть идея на будущие концерты сделать какие-нибудь дуэты оттуда, потому что есть интересные треки и кроме «Waving Through a Window», но и без нее, конечно, никуда. Кого бы еще хотел сыграть? У нас в России была постановка «Поймай меня, если сможешь» («Catch Me If You Can»), и вот там хотел бы сыграть главного героя, Фрэнка Абигнейла-младшего, в большой хорошей версии. Но она сейчас у нас уже не идет в силу каких-то внутренних разногласий.

— Напоследок расскажите какой-нибудь забавный или неловкий случай, произошедший с вами во время спектакля, который не был заметен зрителю.

— На самом деле самые забавные случаи всегда происходили на «Бале Вампиров». Потому что когда ты играешь 150 спектакль, кто-то иногда устает, кто-то на первое апреля начинает шутить… Помню, был забавный случай во втором акте, когда я бегал с подносом: так вот, забираю я его у профессора, и почему-то на пол падает белая пластиковая вилка, в зале этого никто не заметил, но мы так и не поняли, откуда она там взялась. Один раз в сцене «крипты» на одном из гробов внизу кто-то из монтировщиков оставил зажигалку, я еще тогда задумался: кто из них курит, граф или сын? На первое апреля опять же с тем подносом была история – ребята подшутили. Когда я отдал Абронсинусу поднос, кружки стояли не как обычно, а дальше, на их месте лежал журнал. И вот профессор переворачивает поднос, а там на обложке значится: «Эротический массаж». Еще в этот же день в склепе на Герберте лежал какой-то парик, тоже забавно было. А однажды на спектакле в сцене перед балом, когда шли хореографические зарисовки, у одной из вампирш почему-то расстегнулся костюм — там какой-то сложный двойной лиф был — и вот мы стоим, преклонив колено, я поворачиваюсь, а прямо перед носом голая спина. Было очень нелепо. Еще в день закрытия на утреннем спектакле в сцене, где мы должны были бить Магду, профессор — его играл Ростик Колпаков — задает вопрос: «Где находится сердце?». А я периодически импровизировал в духе: «Между шестым и седьмым… Позвонком?». И вот тогда у меня почему-то перепутались слова, и я ответил правильно: «Между шестым и седьмым… Ребром». Я не знаю, осталось ли это в записи, но было очень забавно. Про летающий молоток, думаю, все знают (на одном из спектаклей в сцене после арии «Как смешно быть мертвым», когда Альфред замахивается на Шагала молотком, его ударная часть — будучи, вероятно, плохо закрепленной — отлетает в зал; в руках у героя остается только древко). Смешно было, когда я после этого тыкал в Шагала палочкой. То есть, я, вместо того чтобы замахиваться молотком, тычу ему в горло заостренным концом древка. Я не знаю, как мы потом бежали за Шагалом дальше, по-моему, мы не столько бежали, сколько катились по сцене от смеха. Было смешно и страшно от того, что тяжеленный деревянный наконечник улетел в зал. Слава богу, ни в кого не попал, потом проблем было бы очень много и у меня, и у театра.

— Что вы можете пожелать нашим читателям?

— Пожелать? Обычно часто спрашивают: «Какой совет вы можете дать тем, кто поступает в театральный вуз?». Ответ на него прост: не поступать в театральный вуз, так как это пустое, потому что это исключительно дело случая. Попасть, к примеру, в «Бал вампиров» и радостно играть целый год – это действительно один случай из тысячи. В основном люди отучатся где-нибудь и потом идут вести свадьбы, корпоративы, работать аниматором и тому подобное. Зачем вам все это надо? Ни к чему гробить свою жизнь. А вообще хочется пожелать, пожалуй, всем не размениваться по пустякам и мыслить шире. Не копаться в неприятных вещах, поскольку они очень сильно высасывают энергию. Нужно искать какие-то положительные моменты в жизни и чем больше, тем лучше.

Интервью проводила: Карно Анастасия 
Автор текста: Таис Закаржевская 
Редактор: Анна Тарасова
Фотограф: Таис Закаржевская

Интервью взято для авторского журнала «Из темноты кулис…»

admin
a_star_off@mail.ru

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *